![]() |
РУБРИКИ |
Последний приют поэта (о Лермонтове) |
РЕКЛАМА |
|
Последний приют поэта (о Лермонтове)комнат). О-во Пособие бедным, хотя существует 12 лет, имеет недвижимое имущество (2 дома стоимостью до 25.000 рублей), но содержат много учреждений (народную чайную-столовую, библиотеку, музей, ночлежный дом, школу начальную и студенческий санаторий) и средств на покупку дома не имеет. Сохранить этот дом в руках Общественных самому О-ву не под силу – нужна широкая помощь для того, чтобы сохранить дом, как народную собственность». В столицах не было недостатка в сочувствиях. Идею покупки Лермонтовской усадьбы общественной организацией поддерживали и члены государственной думы, и гласные московской и петербургской городских дум, и сенатор Кони, и члены Академии наук. В итоге же выяснилось, что дальше сочувствий дело не пойдет. Академия наук, например, «дарить дом городу Пятигорску» не пожелала. «Совет Московского общества деятелей литературы и периодической печати, на заседании, которого был сделан доклад о приобретении в общественную собственность того дома, в котором жил Лермонтов, принял эту идею близко к сердцу, как свое собственное дело». Совет общества обещал солидную материальную поддержку в деле покупки «Домика Лермонтова», но и тут все окончилось благими намерениями. Петербургские газеты, на которые возлагались немалые надежды, не разделяли энтузиазма кавказцев: слух о том, что «Домик» уже не тот, распространился широко. Только две Петербургские газеты поддержали Пятигорских энтузиастов. Напечатаны были статьи только в «Новом времени» и в «Речи». «Речь» поместила даже фотографию «Домика» и горячо призывала к пожертвованиям на покупку Лермонтовской усадьбы. Но получить разрешение на всероссийский сбор пожертвований было очень трудно, да и потребовался бы не один год, пока набралась бы необходимая сумма. «Домиком» занялось, наконец, городское самоуправление Пятигорска. Вопрос о приобретении Лермонтовской усадьбы обсуждался сначала городской управой. С полным единодушием городская управа нашла «безусловно необходимым, чтобы домик, где жил и творил певец Кавказских гор, национальный поэт, был достоянием города и служил памятником для всех грядущих поколений о русском гении, связавшем свое бессмертное имя с Пятигорском». Городская управа «нашла», а решать должна городская дума. В состав городской думы тех лет гласных с высшим и средним образованием входило 37%. «Купеческий» состав городской думы (63%), вызывал серьезное опасение за результат голосования вопроса покупке «Домика», т.к. для решения вопроса о приобретении недвижимости требовалось «полное единогласие» думы. – Зачем городу этот маленький домишко? раздались голоса. – Музей, говорят, сделают. А какой от музея может быть доход? Пойдут одни расходы. Зачем городу платить 15 тысяч за хламовую недвижимость, когда за три тысячи можно купить куда добротнее дом. И какие это заслуги у господина Лермонтова? Что стихи писал? Так их кто теперь не пишет? И такие разговоры велись перед самым заседанием думы[25]. Заседание городской думы открылось 21 апреля I911 года с большим запозданием. Было очевидно, что особенно ярые противники покупки «домика» решили «провалить» этот вопрос, не явившись на заседание. Однако, через полтора часа тревожного молчания в зале, кворум удалось создать, прибегая порой к «крайним» мерам. В повестке дня стоял один вопрос: «О покупке городом «Лермонтовской усадьбы». Суть доклада заключается в том, что в уплату усадьбы – 15 тысяч рублей – специальная комиссия предложила сделать заем в городском банке в сумме 10 тысяч рублей, а 5 тысяч внести из «Лермонтовского капитала»[26]. Но оказалось, что распоряжаться «Лермонтовским капиталом» без разрешения царя городское управление не имеет права. Теперь требовалось постановление городской думы о займе уже не 10, а всех 15 тысяч, что создавало новые затруднения. Председатель ставит на голосование вопрос «О покупке Лермонтовской усадьбы» и о займе в 15 тысяч рублей. Секретарь подсчитывает голоса и объявляет: «Единогласно!» Результат настолько неожиданный, что какие-то секунды стоит полная тишина. Затем раздаются бурные аплодисменты – редкое явление в этом зале. Что же произошло? Почему никто не выступил против? Почему противники покупки голосовали «за»? Автор этих строк спросила одного из купцов, почему он голосовал за покупку усадьбы, когда только что утверждал, что эта «затея ни к чему». – Думать можно что хочешь, а есть еще политика, – ответил тот. Значит, после 1905 года даже ярые монархисты понимали значение общественного мнения и подчинялись ему. В протоколе этого заседания так и записано: «За приобретение Лермонтовской усадьбы голосовали все 30 депутатов, присутствовавших на заседании». Итак, 21 апреля I911 года Пятигорская городская дума вынесла решение: «Приобрести Лермонтовскую усадьбу за 15 тысяч рублей, сделав заем в городском банке». Казалось бы, вопрос с «Домиком» наконец-то разрешился. Но это только казалось. На самом деле угроза перейти в частные руки по-прежнему висела над Лермонтовской усадьбой. Журналы заседаний городских дум утверждались начальником Терской области. Был послан на утверждение во Владикавказ и журнал от 21 апреля. Но начальству о поступившей почте докладывает секретарь. О журналах городских дум докладывал секретарь областного по городским делам Присутствия. Было такое учреждение, которое так и называлось «Присутствие». О журнале Пятигорской городской думы с постановлением о приобретении Лермонтовской усадьбы докладывал начальник области секретарь, который носил фамилию Кадигроб, что давало повод для горьких шуток, так как Кадигроб обычно выискивал разные поводы, чтобы затянуть или совсем не утвердить представленный журнал. На этот раз Кадигроб доложил содержание журнала начальнику области только через полгода, да еще со справкой, что за городом числится задолженность, превышающая годовой доход города. Журнал не был утвержден. Городская дума в заседании 15 октября подтвердила свое постановление от 21 апреля. Но Кадигроб и на этот раз изыскал повод для того, чтобы не пропустить журнал: на заседании думы не было двух третей гласных. Не ожидая утверждения журнала начальником области, городская управа решила обратиться непосредственно к наместнику Кавказа. Изложив историю дела и приложив копии двух протоколов заседания городской думы, управа просила наместника разрешить заем в городском банке в размере 15 тыс. рублей на покупку «в городе Пятигорске того дома, в котором провел последние месяцы жизни поэт М.Ю. Лермонтов». Но как можно было рассчитывать на иное отношение наместника – графа Воронцова-Дашкова – к памяти поэта-бунтаря? Назначенный на этот высокий пост в феврале 1905 года, граф тогда же принял ряд суровых мер для подавления революционного движения на Кавказе. И это был тот самый граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, который организовал в 1881 году «священную дружину» для тайной охраны царя и для борьбы с крамолой. А, может быть, в памяти графа еще не угасла давняя обида на Лермонтова за то, что он посвятил его матери – графине Александре Кирилловне Воронцовой-Дашковой – «предерзкие» стихи: «Как мальчик кудрявый, резва...» или вспомнились ему семейные рассказы о том, как на балу в доме его отца в 1841 году великий князь Михаил Павлович выразил неудовольствие «присутствием и беззаботным весельем опального поручика Лермонтова». Кто знает, сколько времени пролежало бы ходатайство Пятигорской думы в канцелярии наместника, если бы дело не приняло совсем другой оборот. Чья-то дружеская рука протянулась в Отделении русского языка и словесности к столу председательствующего А. Шахматова и положила на его стол записку о спасении «Домика» и два протокола заседания Пятигорской городской думы. Отделение, еще не так давно отказавшееся от покупки «Домика» сейчас, когда не требовалось расходов, охотно поддержало идею о его сохранении. Передавая документы в разряд изящной словесности, отделение со своей стороны «считает необходимым возбудить перед президентом Академии вопрос о сохранении «Домика». Президент вынужден был вторично вмешаться в судьбу Лермонтовской усадьбы. 24 сентября 1911 года Президентом Академии наук отправлено письмо наместнику Кавказа, графу Воронцову-Дашкову[27]. «На рассмотрение Разряда изящной словесности, состоящего при Отделении русского языка и словесности Императорской Академии Наук получена записка, касающаяся домика, где жил и умер М.Ю. Лермонтов в Пятигорске. Этот домик нынешний его владелец предполагает или продать или выстроить на его месте большой доходный дом. Разряд изящной словесности, признавая домик Лермонтова в Пятигорске дорогим для отечественного просвещения памятником и считая необходимым сохранить его как национальное достояние, обратился ко мне с соответствующим ходатайством. Сочувствуя этому ходатайству и скорбя по поводу возможности утраты памятника, столь тесно связанного с образом нашего великого поэта, я прошу Вас обратить свое просвещенное внимание на прилагаемую записку и, если Вы найдете это возможным, осуществить высказанное в ней пожелание. Искренне Вас уважающий Константин». С пожеланием великого князя наместник не мог не считаться, однако, с ответом не торопился. Только через три месяца, 10-го января 1912 года, Воронцов-Дашков отправляет в Петербург ответ: «Ваше императорское Высочество! В ответ на письмо от 24 сентября 1911 года за № 74 по возбужденному Отделением русского языка и словесности Императорской Академии Наук вопросу о сохранении для потомства в г. Пятигорске дома, где жил и умер М.Ю. Лермонтов, предположенного ныне его владельцем Георгиевским к продаже, имею честь сообщить Вашему императорскому Высочеству, что Пятигорская Городская Дума, желая увековечить память поэта, в заседаниях своих, состоявшихся 21 апреля и 15 сентября 1911 года, постановила приобрести означенный дом в собственность города за 15 т. рублей и возбудила ходатайство о разрешении займа на эту сумму из средств Пятигорского городского банка, каковой заем мною 6 сего января, на основания п. 4 ст. 79 Гор Пол., согласно с заключением Терского по городским делам Присутствия, разрешен. Вашего императорского Высочества всепокорнейший слуга Гр. Воронцов-Дашков». Итак, заем разрешен. Можно оформлять покупку Лермонтовской усадьбы. Но оказалось, что и теперь еще не все: на гербовый сбор и пошлины при оформлении покупки нотариальным порядком требуется 723 рубля 30 копеек. Такой расход не предусмотрен сметой на 1912 год... В заседании городской думы эта, отнюдь не веселая справка финансовой комиссии вызвала дружный взрыв смеха. Вспомнив недобрым словом Кадигроба, гласные решили собрать деньги между собой, только бы не затевать новой переписки. Делать этого не пришлось: владелец недавно открытого в Пятигорске электробиографа[28] «Сплендид» внес в кассу городской управы необходимую сумму. XIII 12 марта 1912 года была совершена купчая на приобретение городом Лермонтовской усадьбы у В.С. Георгиевского за 15 тысяч рублей. Пока тянулось дело с покупкой усадьбы, на страницах местных газет вокруг «Домика» разгорелась яростная полемика. Теперь многим захотелось так или иначе связать свое имя с именем поэта. В Пятигорске объявился некто Поляков, который, по его словам, в 60-х годах прошлого столетия, то есть через 20 лет после смерти Лермонтова, приехал в Пятигорск в чине прапорщика Тенгинского полка и жил на квартире у Чиляева, в большом доме. Поляков уверял, что занимал те самые комнаты, в которых жил поэт. Поляков «хорошо помнил», что в одной комнате стены были исписаны стихами, а под одним стихотворением была даже подпись «Лер.» Стихи на выбеленных стенах были написаны карандашом. Чтобы «сохранить их для потомства», Поляков заклеил стены бумагой. Но он все-таки спросил хозяина, кто писал эти стихи? Чиляев, так подробно рассказывавший Мартьянову о жизни Лермонтова в «среднем» доме, будто бы ответил: «Наверное, сказать не могу... знаю только, что в этой комнате останавливался Михаил Юрьевич Лермонтов. Быть может, эти стихи и были написаны им самим». Что же касается того флигеля, который считается лермонтовским, то, по уверению Полякова, его совсем не было. Не было, и все! Было пустое место. Встретив капитана Осипова, страстного поклонника Лермонтова, Поляков так ему все и рассказал. Капитан Осипов, потрясенный «открытием», напечатал в газете «Кавказский край» статью «Новое о «Домике Лермонтова», хотя известен был такой документ, как запись Чиляева в его тетради, известны были и труд Висковатова, и повествование Мартьянова со ссылкой на Чиляева. На страницах другой пятигорской газеты «Пятигорское эхо» появился ряд статей в защиту «Домика». Спор разгорался, отклики его достигли столицы. Историк литературы профессор Д.И. Абрамович, редактировавший Собрание сочинений Лермонтова в издании «Академической библиотеки русских писателей», приехал в Пятигорск для выяснения ряда вопросов, связанных с изданием. Он старался также выяснить, в каком доме жил Лермонтов. Судя по его примечанию к иллюстрациям в V томе издания, вопрос этот для него остался неясен: «Пятигорские старожилы спорят и поныне... Ныне преобладает мнение, что Лермонтов жил в надворном флигеле, примыкающем к садику». Итак, «Домик Лермонтова», побывав в руках нескольких владельцев, претерпев ряд изменений, становится, наконец, достоянием города. Как же отметило городское управление этот факт? Бухгалтерия оформила принятие недвижимого имущества на баланс Пятигорска, а на дверях домика кто- то из служащих городской управы повесил замок. И никаких торжеств! Небольшие хроникерские заметки в газетах и... все. Лермонтовская усадьба оказалась каким-то бесхозяйственным владением. Никто не позаботился даже, об охране «Домика». Прошло два месяца. Домик пустует. Тогда Кавказское горное общество обращается в городскую управу с просьбой предоставить ему эту усадьбу для устройства музея, библиотеки и хранения вещей, связанных с именем поэта. Учитывая, что задача, поставленная Кавказским горным обществом, «отвечает тем целям, которые поставило городское самоуправление, приобретая в собственность домик Лермонтова», городская управа постановила: «Временно, впредь до решения этого вопроса в думе, предоставить в распоряжение Кавказского горного общества усадьбу с домиком Лермонтова для помещения в переднем фасадном домике музея и библиотеки общества, а во флигеле, где жил поэт, сосредоточить все вещи, связанные с именем М.Ю. Лермонтова и героев его романа и поэм, с условием, что общество будет за свой счет содержать сторожа при домике и заботиться о целости и сохранности исторической усадьбы». Кавказское горное общество на все условия согласилось и, не дожидаясь утверждения думой постановления городской управы, поспешило перенести в главный наружный дом из Елизаветинской галереи (ныне Академической) «свой небольшой, но симпатичный музей», поместив там же свое бюро и правление. В «Домике Лермонтова» стали собирать «все то, чем хотя с какой-нибудь стороны характеризуется пребывание на Кавказе его гениального обитателя». 15 июля 1912 года Кавказское горное общество торжественно отпраздновало, уже в Лермонтовской усадьбе, десятилетие своего существования. Как полагалось тогда, был отслужен молебен, после которого присутствующие направились в «Домик». Без разговоров, в какой-то торжественной тишине прошли по комнатам. Однако гирляндами из зелени и цветов украсили не «Домик», а палатку во дворе, в которой проводилось торжественное юбилейное собрание. Когда же за обедом кто-то предложил сделать сбор в фонд будущего «Лермонтовского музея», то собрано было всего 63 рубля – меньше, чем на приветственные телеграммы разным высокопоставленным особам. С 63 рублями Кавказское горное общество приступило к организации Лермонтовского музея. Задача была трудная, в «Домике» не сохранилось ни одной вещи из тех, что были при Лермонтове, хотя Чиляев уверял Мартьянова, что «все осталось так, как было при Лермонтове», и Георгиевский, внесший много изменений в облик домика, также утверждал, что «все сохранилось так, как было при нем». Все вещи, принадлежавшие Лермонтову, в том числе железная складная кровать, были в свое время собраны и отправлены в Тарханы, к бабушке Лермонтова. Все же хозяйские вещи заменялись постепенно другими, в зависимости от того, как был использован флигель. Вспомним, что в 1852 году там была какая-то контора. А по рассказам тетушек сына Чиляева, нотариуса Николая Васильевича, в домике одно время была нотариальная контора молодого нотариуса. Вейштордт переделал флигель для своей квартиры. Вероятно, он обставил ее по своему вкусу более современной обстановкой. Но сохранились стены, которые были свидетелями последних дней жизни поэта. В этих стенах и было положено основание Лермонтовскому музею. Венки и ленты на них были первыми экспонатами. Среди венков было два серебряных: один от офицеров Тенгинского полка, второй – от общественного клуба города Пятигорска. В том же 1912 году в музей поступило два ценнейших экспоната: письменный стол и кресло, принадлежавшие Лермонтову. Эти вещи передала музею племянница Михаила Юрьевича, дочь его троюродного брата А.П. Шан- Гирея, Евгения Акимовна. Вот что рассказала она об этих вещах. Когда Лермонтов поступил в юнкерское училище в Петербурге, воспитывавшая его бабушка приехала в Петербург, сняла там квартиру и переправила из Тархан часть обстановки. Среди этой обстановки был ореховый письменный стол и мягкое кресло. Значит, за этим столом было написано стихотворение на смерть Пушкина, так резко изменившее судьбу поэта. За этим же столом шла работа над «Демоном»! Написаны все произведения петербургского периода, в том числе «Маскарад» и, позднее, «Мцыри» и «Герой нашего времени». В дальнейшем судьба этих вещей сложилась, по рассказам Евгении Акимовны, так: уезжая в 1841 году из Петербурга, Лермонтов, как вспоминал Аким Павлович, сделал подробный пересмотр всех бумаг. Закончив разборку бумаг, Михаил Юрьевич сказал Акиму Павловичу: Этот письменный стол ты, Яким (так называл Лермонтов Акима Павловича), возьми себе. Я вряд ли вернусь с Кавказа... Впоследствии Аким Павлович, уже по выходе в отставку, купил у А.А. Столыпина, брата бабушки Лермонтова, имение Столыпиновку (недалеко от Георгиевска), куда и перевез некоторые вещи, в том числе лермонтовские стол и кресло. Аким Павлович женился на Эмилии Александровне, падчерице Верзилина. Вещи из Столыпиновки были перевезены в Пятигорск. Евгения Акимовна вспоминала, что стол и кресло были вывезены из имения не сразу. Но как-то Акиму Павловичу взгрустнулось, и ему захотелось, чтобы дорогие для него вещи брата и друга были около него. Он перевез их в Пятигорск и, когда барский дом в Столыпиновке сгорел, то Аким Павлович, не горюя о потере дома, радовался, что реликвии удалось вовремя увезти. Евгения Акимовна, в замужестве Казьмина, уезжая с мужем в Персию, оставила лермонтовские вещи на хранение своим друзьям. Как хранились эти вещи, можно судить по рассказу тел лиц, которым было поручено перевезти их в музей. Стол и кресло хранились в кладовой со всяким хламом, причем сукно с крышки стола было сорвано, как сказала «хранительница» реликвий, чтобы не разводилась моль. На столе оказались прожоги от самоварных углей. Прислуга сообщила, что она всегда ставила самовар на этом столе... В таком виде и поступили самые ценные экспонаты в Лермонтовский музей. Кавказское горное общество горячо взялось за организацию музея, но оно было временным хозяином, о чем городская управа и напомнила ему в апреле 1913 года. 25 апреля этого года Пятигорская дума вынесла постановление: «Открыть с 1 января 1914 года в доме Лермонтова городскую библиотеку (в большом доме) и музей Лермонтова. Ассигновать единовременно на приобретение книг 6000 руб. и ежегодно по 4500 руб. на содержание этих учреждений и избрать особую комиссию в составе 6 лиц для организации и ближайшего заведования домиком Лермонтова с библиотекой и музеем имени поэта». Но город не успел ничего сделать: разразилась война, бюджет города резко сократился. Музей так и остался в том первоначальном состоянии, в какое успело привести его Кавказское горное общество. Библиотека же совсем не была создана. Столетие со дня рождения Лермонтова в 1914 году предполагалось отметить широко, но война помешала этому. Однако в журналах и газетах появилось огромное количество статей, заметок, стихов. Было издано много книг и брошюр. Какие только темы не затрагивались в этой юбилейной литературе! А о «Домике» вспомнили немногие. Кроме местных газет, кажется, только одна нижегородская газета уделила «Домику» несколько строк. Да в 3-4 журналах появились фотографии «Домика» с очень кратким текстом. А «Домик» Лермонтова находился в это время в самом плачевном состоянии. Московский журналист Яков Львов с большой грустью писал об этом в статье «Великие тени», напечатанной в местной газете «Пятигорское эхо»: «Музей и «Домик Лермонтова» в Пятигорске в виде достаточно неинтересном. Никто о них не знает, где они. Есть лермонтовский алебастровый завод, был лермонтовский кафе- шантан[29], но нет музея...» Собственно, хозяйничал в это время в «Домике» банковский курьер, нанятый за 5 рублей в месяц охранять всю Лермонтовскую усадьбу, благо, банк был близко. Курьер и давал экскурсантам в «Домике» объяснения. Рассказы его были самые фантастические, вроде того, что «Домик» строила для Лермонтова его бабушка. Или, что находившиеся в музее Кавказского горного общества (в доме, выходившем на улицу) коллекции бабочек собраны Лермонтовым на Машуке, что оленьи рога – якобы рога тура, которого Лермонтов убил на охоте в горах... С отголосками этих «объяснений» приходилось сталкиваться еще 25-30 лет назад. Посетители спрашивали и очень настойчиво: где бабочки, которых наловил Лермонтов, когда ходил к источнику пить воду? Где рога? Где орел? Разубедить этих посетителей было трудно. В течение многих лет они верили и были убеждены, что «драгоценные экспонаты» просто не сумели сберечь. Сравнительно недавно автору пришлось слышать от одного умного, культурного человека такие слова, сказанные не то с упреком, не то с горечью: «А куда делся портрет Шамиля? Прекрасно исполненный, большой такой портрет. Я хорошо его помню». Да, портрет Шамиля тоже был в музее Горного общества, из которого потом вырос ныне существующий Краеведческий музей. Объяснения сторожа никого не тревожили, никто его не проверял, а он смотрел на посетителей лермонтовского жилища только как на источник дохода. Ему некогда было следить за экспонатами. Тогда-то и были украдены со стен «Домика» серебряные венки. В кресле Лермонтова посетители отдыхали. На стенах расписывались. Побывавший в «Домике» 15 июля 1914 года известный лермонтовед профессор Л.П. Семенов был свидетелем, как сторож давал объяснения «всем, кто приходил к жилищу поэта». Профессор очень подробно описал свое посещение «Домика». «С кладбища иду в Лермонтовский домик. Он находится на Лермонтовской улице, во дворе. Над входом, ведущим во двор, прикреплена мраморная доска с краткой надписью: Дом, где жил и скончался (?) поэт М.Ю. Лермонтов. Приобретен городом в 1912 г. Вхожу в первую комнату. В ней два окна, выходящие во двор. На стенах венки, фотографические снимки. В одном углу икона и небольшой круглый столик; возле столика на полу – два плоских куска от дерева, росшего при жизни поэта под окном его комнаты и теперь спиленного. Эта комната непосредственно сообщается с другой, та поменьше – ее окно также выходит на двор, у окна ломберный стол, возле него на подоконнике прикреплен клочок бумаги с надписью: «Стол из квартиры княжны Мери» («Герой нашего времени»). Рядом, напротив двери, диван, обтянутый дешевой материей, уже пришедшей в ветхость, на спинке дивана тоже клочок бумаги, гласящий: «Диван из квартиры княжны Мери». В углу, направо от дивана, большое разбитое зеркало. На нем бумажка с пояснением: «Зеркало из квартиры княжны Мери». На стенах венки. Разумеется, найдутся посетители, которые не усомнятся в том, что этот стол, диван и зеркало принадлежали действительно княжне Мери, верят же в это лица, заведующие Домом Лермонтова», Профессор Семенов выражал опасение, «что этому домику грозит опасность сделаться складом ненужных предметов, – предметов, замечательных только тем, что ими владели действительные или предполагаемые прототипы героев поэта и его современники». Профессор добавлял, что такая опасность существует, и привел в пример статью в местной газете «Кавказский край», в которой сообщалось, что в Лермонтовский домик будет передан мундир генерала Верзилина. «Две другие комнаты этого домика выходят окнами в сад. В большей – кабинете поэта – два окна[30], в меньшей – одно. На стенах – портреты Лермонтова, венки. В кабинете, между окнами, – письменный стол Лермонтова. Налево, в углу, – его кресло. Крышка стола голая, и только в одном месте сохранился едва заметный клочок зеленого сукна». Профессор заходил в «Домик» дважды, и оба раза посетителей было немного. Объяснения давал сторож. XIV Кто же посещал «Домик Лермонтова» в те первые годы существования музея? Журналист М.О. Пантюхов вспоминает, как он в 1926 году зашел в «Домик» и, заинтересовавшись дореволюционными книгами для записи впечатлений, получил и просмотрел «целую охапку книг, толстых, выцветших, в потрепанных переплетах...»[31] «Мне сейчас, конечно, очень трудно вспомнить все то, что я перечитал в этих книгах, написанных в разное время, разными людьми, разными почерками, – пишет М.О. Пантюхов. – Но общее впечатление у меня осталось такое: большинство дореволюционных записей говорит о том, как, в сущности, мало знали, ценили и уважали великого поэта. Большинство записей сделано школьниками, гимназистами, реалистами, кадетами, и в них хрестоматийный Лермонтов. Вот одна из записей, запомнившаяся мне: «По небу полуночи ангел летел и тихую песню он пел»... Подпись – гимназист 6-го класса, и следует фамилия. Ни одного слова о Лермонтове, о своих чувствах, о своем впечатлении. Этакое убожество мысли! В других записях школьники писали несколько лучше, подробнее, цитировали стихи Лермонтова, но и в этих записях Лермонтов не выходил за рамки хрестоматий, рекомендованных министерством народного просвещения для школ. Вспоминается запись двух офицеров Нижегородского полка, которые, выражая, сожаление о смерти Лермонтова, одобрительно похлопывали его по плечу за то, что он поступил по долгу чести, как настоящий нижегородец, и что они, поэтому, гордятся им. Но вот крепко врезавшаяся в память запись в книге не то 1912, не то 1913 года. Красивым, четким, канцелярским почерком записано: «Сего числа «Домик М.Ю. Лермонтова» посетил его высокопревосходительство министр земледелия с супругой. Его высокопревосходительство остался очень доволен осмотром. Адъютант штаб-ротмистр...» и дальше собственноручная запись супруги царского министра; «Ах, молодежь, до чего доводит ваша горячность и легкомысленность. Об этом говорит трагическая судьба поэта-офицера Лермонтова...» Характеристика посетителей «Домика» в годы 1912-1915, данная г. Пантюховым, в общем, верна. Ведь его посетителями были, главным образом, лица, приезжавшие на Кавказские Минеральные Воды кто для лечения, а кто просто, чтобы поразвлечься. Они заходили в «Домик» чаще не потому, что их влекла туда любовь к поэту, а чтобы отдать дань времени. Трудовая интеллигенция, хорошо знавшая и горячо любившая поэта, не очень часто попадала тогда на курорты, потому в «Домике» ее бывало немного. Такие посетители, как профессор Семенов, журналист Яков Львов, артист студии Станиславского Литвинов были исключением, и не они определяли массовый облик посетителей «Домика». Простым же трудовым русским людям курорты были совсем недоступны. Они и не знали «Домика». В этот период бесхозяйственного состояния Лермонтовской усадьбы Кавказское горное общество не переставало заботиться о том, как бы вывести ее из тяжелого положения. По его инициативе в конце 1915 года был создан организационный комитет. На комитет возлагались надежды, что он сумеет найти выход из создавшегося тяжелого положения. Для заведования «Домиком» был избран специальный попечитель. Сначала комитет состоял только из членов Кавказского горного общества, но в следующем, 1916 году, он пополнился представителями от города и от управления Кавминвод. Кавказское горное общество денег не имело, содержать Лермонтовскую усадьбу оно не могло. Член общества проф. В. Дубянский утверждал, что общество приняло на себя только «нравственную обязанность всемерно поддерживать в сохранности усадьбу, но оно никогда и не предполагало брать на себя заботу материального характера». Большие надежды возлагал Лермонтовский комитет на добровольные пожертвования посетителей «Домика». Для этих пожертвований была вывешена кружка. В обращении к посетителям говорилось: «На поддержание, содержание, предполагаемое реставрирование домика и на пополнение организуемых при нем Лермонтовского Кавказского музея и Лермонтовской библиотеки можно опускать собственноручно в кружку добровольные пожертвования». Увы! Пожертвований не хватало даже на самые мелкие хозяйственные расходы. О реставрации «Домика» тогда нечего было и думать. С воззванием о поддержке Кавказское горное общество и Лермонтовский комитет обратились также «к учреждениям, организациям и лицам, имеющим возможность содействовать пополнению музея». Воззвание было разослано в газеты всех губернских городов России. В местные же учреждения – городскую думу и Управление Вод были направлены пространные ходатайства. У города испрашивалось ежегодное ассигнование в сумме 300 рублей «хотя бы на библиотеку при «Домике». При обсуждении этого вопроса гласный Савельев заявил: «У города всякая копейка должна быть на счету... Я просил бы этот вопрос отложить совершенно». И его отложили «совершенно». «Домику» было выдано только единовременное пособие в сумме 150 рублей, да Управление Кавказских Минеральных Вод внесло 300 рублей. Таким было материальное положение музея в 1916 году. И все-таки, как свидетельствовал попечитель музея, «весной этого года домик открыл свои двери совершенно неузнаваемым». Зеркало и диван не выдавались более за принадлежавшие княжне Мери. Музей пополнялся новыми экспонатами: «Общественность живо откликнулась на воззвание: от частных лиц поступило более ста экспонатов, среди них такие ценные, как прижизненные издания произведений Лермонтова. Для объяснений была приглашена сотрудница». Эта сотрудница была единственным платным работником в «Домике», не считая сторожа. Да и она проработала только до осени. Попечитель музея, как позднее и заведующие, никакой платы не получал. «Нельзя не отметить роль отдельных общественных деятелей, отдававших «Домику» много внимания и забот. Это, прежде всего, педагог Д.М. Павлов, положивший много труда на создание в «Домике» музея. Это известный фотограф Г.И. Раев, который был первым хранителем Лермонтовской усадьбы. Григорий Иванович не только одарял «Домик» своими художественными фотоснимками лермонтовских мест и видов Кавказа, он еще заботливо отыскивал вещи, имевшие какое-то отношение к Лермонтову или его эпохе. Им были разысканы в Кисловодске диван и трюмо из дома Реброва, где некоторое время жил Лермонтов. Это те самые экспонаты, которые кто-то снабдил ярлыками «вещи княжны Мери». Я.Д. Верховец много лет прожил в Лермонтовской усадьбе (в большом доме) и собрал большой материал для истории «Домика». Якову Дмитриевичу многим обязан и автор настоящей работы. 15 июля 1916 года исполнялось 75 лет со дня гибели Лермонтова. Местные газеты уделили большое внимание этому юбилею. В предъюбилейные дни печатались статьи, посвященные Лермонтову. В одной из статей автор Андреев выразил пожелание видеть «Домик» как человеческое жилье, а не склад вещей». Статья вызвала оживленную полемику. В день юбилея пятигорские газеты посвятили памяти поэта целые страницы. Предполагал широко отметить эту дату Лермонтовский комитет, но, как сообщалось в местной газете, «лермонтовские торжества откладываются по независящим от Лермонтовского комитета обстоятельствам». Комитету пришлось ограничиться устройством скромного литературного вечера в «Домике». Устроители назвали этот вечер «Лермонтовскими поминками». Осенью 1916 года «Домик» вновь оказался в печальном положении. Об этом заявлял попечитель музея в докладной записке, направленной Кавказскому горному обществу с просьбой рассмотреть вопрос о «Домике» в экстренном порядке. Не предлагая мер для изменения того положения, которое создалось в «Домике» за время его отсутствия в летние месяцы, попечитель обрисовал состояние «несчастного, забытого» лермонтовского памятника. «Мое глубокое убеждение, что для Горного общества заботы о Лермонтовской усадьбе совершенно непосильны, – писал попечитель. – Оно не имеет средств, чтобы поддерживать ее от разрушения, оно не имеет сил, чтобы из домика сделать поучительную реликвию, оно, наконец, или не может, или не желает устроить так, чтобы осмотр усадьбы публикой был удобен для последней и приличен. Усадьба – эта российская реликвия – теперь вотчина эксплуатирующего ее в своих выгодах сторожа... В эксплуатации публики участвует вся семья сторожа, включительно до его малолетней дочери. Домика никто не пополняет. Порядка в нем никто не поддерживает. Объяснений посетителям или совсем не дают, или дают заведомо ложные. (Нанятая для объяснений сотрудница ушла). Словом, тут царит такое вопиющее безобразие, которое осуждается и молвой, и прессой, мимо коего ни один из сознательных почитателей поэта не может проходить без благоразумного негодования». Еще резче обрисовал положение «Домика» тот же попечитель через два месяца, 6 ноября 1916 г., в статье «О Лермонтовской усадьбе», напечатанной в газете «Пятигорское эхо». «Крыша домика протекает, в коридоре во время дождя просто потоп, в углу сада огромная мусорная куча, которая разлагается, сад и двор «обильно» поливаются помоями, сад лишен ухода, деревья гибнут. Так, засохла современная Лермонтову акация, портится красавец грецкий орех – истинная гордость Северного Кавказа». Впервые в 1916 году был проведен учет посетителей: за год в «Домике» побывали 620 человек. В 1917 году наконец-то прекратил свою «деятельность» словоохотливый сторож. Объяснения посетителям давали члены Кавказского горного общества и Лермонтовского комитета, дежурившие в музее по очереди. День гибели Лермонтова – 15 июля – был скромно отмечен в стенах «Домика». Впервые в этом году чествование памяти поэта обошлось без традиционной панихиды. Уже чувствовалось во всем веяние приближающейся революционной грозы. В книге отзывов посетителей «Домика» стали появляться записи рабочих. 10 августа рабочий-металлист из Воронежа П.М. Смирнов, побывав в музее, записал: «Память о Лермонтове останется навсегда». Из госпиталей (а их было много в Пятигорске во время войны) приходили офицеры, иногда и солдаты. Среди записей этого периода обращает па себя особое внимание безыскусственная запись чеченца Джамбулатова: «Здравствуй, великий поэт! Не умер ты в сердцах горцев. Лучшую память тебе, кунаку, мы уделим. Ты один из русских так отнесся к нам». Гражданская война ничем не затронула «Домик»... Он остался цел и невредим, хотя и не был окружен особым вниманием и заботой. Кончилась гражданская война. В 1920 году Советским правительством был издан декрет о национализации музеев. С установлением в Пятигорске в 1920 году Советской власти начинается и новая история «Домика». Лермонтовскую усадьбу взял под свое покровительство Народный университет. Созданный в Пятигорске на общественных началах, университет этот, правда, не располагал никакими средствами. Он не мог сделать необходимый наружный ремонт, не имел возможности привести «Домик» в порядок и внутри. Но он охранял усадьбу, а это уже было немало для того трудного времени. В том, что первой организацией, позаботившейся о «Домике» в те годы, был именно Народный университет – знамение той неповторимой эпохи. Непосредственная забота о «Домике» была возложена на естественно- исторический кабинет Народного университета. Кабинет этот был организован из экспонатов музея Кавказского горного общества и помещался в большом доме Лермонтовской усадьбы. Заведующий кабинетом заведовал и «Домиком». Состав посетителей «Домика» резко изменился. Характерна для этого времени запись, по-видимому, красноармейца Николая Просих. 16 июля 1920 года он был в музее и записал: «Если б не волна революции разразилась, то и мне – пролетарию – не пришлось бы посмотреть тот домик, где когда-то жил народный писатель и великий гений М.Ю. Лермонтов. Да здравствует пролетарская революция 25-го октября, да здравствует Красная Армия!..». Надо было видеть, как воспринимали эти новые посетители рассказы о жизни Лермонтова, о его произведениях. Записи в книгах впечатлений за эти годы подкупающе искренни и трогательны. В этих записях чувствуется большое тепло и любовь к поэту, возмущение убийством Лермонтова, горькое сожаление о том, что поэт так рано ушел из жизни. М.О. Пантюхов рассказывает, что он был потрясен одной записью. Корявым, неровным почерком малограмотного человека записаны живые слова: «Жалко мне вас, товарищ Лермонтов». И подпись: «Красноармеец караульного батальона». В 1922 году естественно-исторический кабинет был передан вместе с «Домиком» в ведение Губполитпросвета подотдела Терского губернского отдела народного образования. Тогда впервые заведующий «Домиком» стал получать заработную плату. Состояние Лермонтовской усадьбы было в это время плачевно. Акт обследования ее Губполитпросветом гласил: «Ограда усадьбы в некоторых местах рассыпалась, ворота сгнили, двор зарос травой. Левая стена у переднего домика выдалась наружу и грозит рассыпаться. Подвальные этажи домиков в хаосе, и вообще вся усадьба производит впечатление запустения». Прежде всего, надо было раздобыть средства. Заведующий Тергубполитпросветом обратился с воззванием: «Ко всем! «Домик Лермонтова» в Пятигорске, – несомненно, одна из драгоценных реликвий прошлого, сохранение этой исторической и культурной ценности – обязанность всех граждан Российской Социалистической Федеративной Советской Республики, строящей новое общество на основах знания и культуры. Лишь бедность, доставшаяся нам от войны, не дает возможности развернуть полностью меры, необходимые для совершенного развития «Домика Лермонтова» в первоклассную культурную ценность. «Домик Лермонтова» переживает большие затруднения в финансовом отношении. Обязанность всех граждан, всех почитателей Лермонтова, всех, дорожащих памятниками культуры, прийти на помощь государству. Само собой разумеется, что активная денежная помощь «Домику Лермонтова» явится лучшим способом закрепления нашего сочувствия к памяти поэта. Не сентиментальными фразами, а действительным участием должны мы доказать свою заботу о «Домике Лермонтова», свое преклонение перед великим поэтом России. Призываю к деятельности!» Обращение это было разослано всем учреждениям городов Кавказских Минеральных Вод и опубликовано в газете «Терек». На него живо откликнулись советские учреждения, хозяйственные и кооперативные организации. Сохранение Лермонтовской усадьбы перестало быть заботой только того учреждения, в ведении которого она находилась. Помогали кто чем мог: деньгами, предоставлением специалистов, рабочей силы, бесплатным отпуском материалов, электроэнергии, дров и т.п. Для приведения усадьбы в порядок было организовано несколько субботников. Для улучшения материального положения «Домика» впервые была установлена входная плата: вначале билет стоил пять, затем семь, далее восемь и, наконец, десять рублей... Но что могли значить в бюджете музея эти более чем скромные цифры, когда рубль в те годы не имел цены и счет шел на миллионы. «Усадьба в общем приняла такой привлекательный вид, в каком она никогда не находилась за все время своего существования... Лермонтовская усадьба стала действительно культурным уголком», – писал редактор газеты «Терек» М. Санаев. Но приведение усадьбы в порядок было только началом большой и трудной работы по созданию музея в «Домике». У молодых культурных советских учреждений не было тогда ни опыта, ни четких планов. Все было внове. Встречались и совсем непредвиденные трудности. Терскому губполитпросвету пришлось столкнуться с таким положением: воинствующие безбожники города подняли вопрос о том, чтобы Лермонтовский музей ликвидировать, а в «Домике» организовать антирелигиозный музей. Даже в самом Губполитпросвете нашлись защитники этого нелепейшего предложения. Они доказывали, что в первые годы после революции борьба с религией должна вытеснить все другие виды культурной работы. Как раз в это время политпросвет получил большую коллекцию экспонатов, разоблачающих различные религиозные культы. Это и послужило толчком для предложения о создании антирелигиозного музея[32]. В конце концов «Домик» не был дан в обиду, и Лермонтовский музей в нем удалось создать. 15 июля, в 81-ю годовщину со дня гибели поэта, было организовано и «Первое Лермонтовское торжество», как названо в официальном отчете это чествование памяти Лермонтова. Торжество, правда, было очень скромным: состоялся только митинг у памятника Лермонтову в сквере и молчаливое посещение «Домика». Более полугода велась работа по созданию музея. В марте 1923 года музей был открыт. Вот как охарактеризовали проделанную работу первые посетители музея: «В устройство музея «Домик Лермонтова» вложено много любви и внимания к памятнику, столь ценному для Пятигорска. Надеемся, что прежнего запустения больше не увидим. Рабочие и крестьяне любят и ценят искусство глубже, чем это казалось для идеологов буржуазии. Зам. зав. Тергубкоммунотделом Викторов». 16 мая в «Домике» побывал А.И. Микоян, в то время секретарь Юго- Восточного бюро ЦК РКП(б). В книге впечатлений рукой А.И. Микояна записано: «Несомненно, музей имени Лермонтова является лучшей достопримечательностью Пятигорска». Сопровождавший А.И. Микояна секретарь губкома РКП(б) товарищ А. Подгорный записал: «Любовь к делу превозмогла все материальные трудности. Какая кропотливость, сколько стремления сохранить историко- художественные ценности». Много труда и подлинной любви к поэту вложили в дело создания музея такие энтузиасты, как В.П. Шереметов – первый директор «Домика», его преемник, бывший сотрудник губоно В.И. Егоров, а также М.И. Санаев, редактор газеты «Терек», одно время заведовавший Тергубполитпросветом. Доброй славе «Домика» немало способствовала племянница Лермонтова, Е.А. Шан-Гирей[33]. Сотрудники музея не могли припомнить такого дня, когда Евгения Акимовна не бывала в «Домике». А если ее иногда и не было, посетители непременно спрашивали о ней: так она была популярна. Тогда за Евгенией Акимовной посылали, и она никогда не отказывалась прийти. Надо было видеть, как слушали эту маленькую, сухонькую, с большими живыми глазами, необычайно скромную старушку. Всегда в черном платье с белым воротником, заколотым чудесной старинной камеей, она говорила очень тихо, а слушатели стояли, словно завороженные, затаив дыхание. Да и как можно было иначе слушать эту милую, трогательную в своей старости племянницу поэта. Ведь то, что она рассказывала, она знала от родителей – непосредственных свидетелей жизни Лермонтова. Отец ее с детских лет почти не расставался с Михаилом Юрьевичем, а мать была свидетельницей последних дней жизни поэта в Пятигорске. Так почти вся жизнь Михаила Юрьевича Лермонтова прошла на глазах ее родителей. Всегда волнующим был рассказ Евгении Акимовны о вечере, после которого Лермонтов был вызван на дуэль. – Молодежь часто собиралась в доме бабушки – Марии Ивановны Верзилиной – рассказывала Евгения Акимовна. – Танцевали, играли в фанты, «хоронили» золото – игра такая была... В тот вечер тоже собрались в нашем доме. Как всегда, танцевали. Мама сидела с Львом Сергеевичем Пушкиным и Михаилом Юрьевичем на диване. Оба были остроумцы и, как вспоминала мама, в этот |
|
© 2000 |
|